Latviski English По-русски

Янис Эглитис: в университетских больницах должны быть научные лаборатории

Специалист “Onkoklīnika” Янис Эглитис (Jānis Eglītis). О медицине, Латвию в мировом масштабе.

Расскижите о своим исследовательских интересах.

1998 году будучи привлеченным своим учителем Айварсом Стенгревичем (dr.med. Aivars Stengrevičs) и Лаймой Тихомировой (dr.biol. Laima Tihomirova) обратился к исследованию рака груди и яичников, которые передается по наследству, анкетировал пациенток и их кровных родственниц, рисовал родословные древа, однако генетические связи в BRCA генах исследовались в тогдашнем Латвийском центр биомедицинских исследований и обучения (BMC). Было обнаружено, что мутации гена BRCA1 в Латвии выявляются. Тогда оказалось и теперь это подтверждается, что ген BRCA1 и некоторые из его мутаций актуальны в Латвии. Эти данные подтвердили, что около 5-7% случаев рака молочной железы и яичников наследуются от поколения к поколению посредством мутации. Первоначально, конечно, были надежды на то, что мы сможем ответить на многие другие вопросы о наследственном раке груди и яичников. В настоящее время мы проводим практические консультации и профилактические операции для женщин, у которых есть положительный семейный анамнез рака груди и яичников, и у которых, как было обнаружены мутации в гене BRCA1. Моя диссертация также была связана с темой рака молочной железы и яичников. В настоящее время, в мире актуальны исследования, которые включают в себя исследования опухолевых стволовых клеток, как с точки зрения терапевтической устойчивости, так и разработки новых лекарств. У нас очень успешное сотрудничество с Латвийским центром биомедицинских исследований и обучения (BMC), мы анализируем стволовые клетки в ткани рака молочной железы и как они меняются под влиянием терапии. В последние пару лет, большинство исследовательских работ связаны с исследованиями ответной реакции на химиотерапию некоторых подтипов рака молочной железы. Возможно, в будущем пациенты смогут найти индивидуальную терапию с использованием параметров молекулярной биологии. Эти области исследований также актуальны в мире, и, конечно же, существует много исследований.

Вы и в данный момент готовите какое-то исследование?

В настоящее время в сотрудничестве с Латвийским центром биомедицинских исследований и обучения (BMC) проводится исследование тройных негативных изменений рака молочной железы во время химиотерапии. Мы анализируем ткани опухоли до и после лечения, а также во время операций берутся образцы тканей для анализа и поиска взаимосвязей с эффектами лекарств.

Когда вы поняли, что хотите связать свою жизнь с медициной? Как развилась ваша карьера?

Это случилось в средней школе. Первые мысли были связаны с травматологией, потому что в молодости я довольно активно занимался спортом и было много травм. На тот момент это казалось интереснее. Во время учебы в Институте травм, в нынешней Больнице травматологии, я работал медбратом.

Мой близкий друг заболел раковой опухолью, и через 25 лет он ушел … Это совпало с моими выпускными экзаменами. В последний год его жизни, когда ему нужны были перевязки и установка систем, нам было о чем поговорить. Возможно, это сыграло большую роль в пользу онкологии. Казалось, что это достаточно сложная и очень ответственная область, и в этой области должны быть люди, которые могут объяснить и помочь людям в их беде.

Можно сказать, что одной из целей было спасение людей?

Да, но это может быть не так осязаемо, как в других медицинских областях, где воспаление коронарной вены можно вырезать и пациент здоров. В онкологии можно прооперировать, но многое зависит от типа опухоли, когда она обнаружена, и тому подобное. Но основная идея – спасать.

Если смотреть в глобальном контексте, какова позиция латвийских специалистов?

На мой взгляд, у нас есть несколько учреждений, работающих на мировом уровне, таких как Латвийский центр биомедицинских исследований и обучения (BMC), Институт органического синтеза Латвии (OSI), исследования которого актуальны и важны и в контексте Европы. В практической медицине, с которой я больше связан, исследования менее фундаментальны. Нам нужно искать мозги, который смогут углубятся в то, что мы делаем, то есть мы даем образцы опухолей, тканей, крови, и они ищут взаимосвязи. Мы, как клиницисты, видим это на ежедневной основе, высказываем мнения, чему больше уделить внимание. На уровне, безусловно – молекулярная биология. Здесь, в Рижской Восточной клинической университетской больнице (Rīgas Austrumu klīniskās universitātes slimnīca), был создан Биобанк благодаря активности профессору Марцису Лея (Mārcis Leja). Мы собираем образцы как опухолей, так и образцы крови и часть из них можем использовать в исследованиях с зарубежными коллегами. Наше преимущество заключается в том, что пациенты имеют относительно большие опухоли, которые мы можем заморозить и хранить для науки и исследований.

Как вы оцениваете заболеваемость онкологическими заболеваниями? Я читал, что существует популярная пятерка (рак молочной железы, толстой кишки и прямой кишки, рак легких, рак кожи, рак предстательной железы – L.A.), в котором меняются только позиции.

Число онкологических больных увеличивается, но в последние 3-4 года он относительно стабилен. Ежегодно заболевает около 11 тысяч человек. По сравнению с Западной Европой и Северной Америкой мы отстаем от них примерно на треть, имея ввиду численность населения. Конечно, наши люди не живут так долго и не так много людей с избыточным весом и другими проблемами. Часть опухолей в значительной степени связана с западным образом жизни – малоподвижным образом жизни, избыточным весом, недоеданием, фаст-фудом, сладкими напитками и тому подобным. Это фактор риска не только для онкологии, но и для других заболеваний. Если у нас эти плохие тенденции в обществе будут расти, то в будущем число пациентов может увеличиться.

Наблюдаются ли какие-нибудь положительные тенденции?

Существуют типы опухолей, которые мы обнаруживаем быстрее. Это включает в себя просвещение общественности, ее активую позицию. Хорошим примером является рак молочной железы. Увеличивается количество пациенток, у которых мы обнаруживаем опухоли миллиметровых размеров. Есть часть, которая обращается к нам слишком поздно, но появляются пациенты с опухолями на ранних стадиях. То же самое можно сказать и о раке предстательной железы, где в случае подозрения на опухоли проводятся более точные обследования и больше биопсий, поэтому мы можем находить опухоли на ранних стадиях. Рак кожи, который распространился в течение последних трех лет, также является серьезной проблемой. Фактор риска – ультрафиолетовое излучение от загарания и соляриев. Эта опухоль появляется не для людей в возрасте 70-80 лет, а для женщин в возрасте 30-35 лет регулярно посещающих солярий. Должна быть создана работа над просвещением общества, которая могла бы дать хорошие результаты в будущем.

Вы работали также за границей?

В 2002 году более месяца я стажировался в Лондоне. Работая в Генетической клинике и клинике рака молочной железы, я узнал о наследственных опухолях, организации работы, потому что было ясно, что мы также должны начать что-то делать в этих областях. Я получил опыт работы в большой генетической клинике, в которую семейные врачи и другие специалисты отправляли своих пациентов с подозрениями на наследственные опухоли и проводили уже более подробные исследования, чтобы доказать или исключить существование наследственной предрасположенности. Потенциальных пациентов с наследственными опухолями можно обнаружить, когда они еще здоровы, проводить профилактические меры, чтобы уменьшить риск заболевания.

Как бы вы описали ситуацию с онкологией в Латвии и медицине в целом – она западная или восточная?

Я думаю, что у нас типичная западная медицина. Если мы проанализируем ситуацию в начале прошлого века, все, что произошло в Европе и в мире, произходило с нами через год, теперь же это разрыв немного длиннее, в некоторых областях даже в 5-7 лет. Мы немного опаздываем, но это во многом связано с недостаточным финансированием медицины.

Говоря о задержке, было написано, что в Латвии изобретен противораковый медикамент, но реально в Латвии его можно будет использовать через несколько лет. Почему?

Этот препарат был разработан нашими учеными Института органического синтеза, они начали работу над разработкой этого медикамента более 10 лет назад, но не было финансирования. Государство не видело в этом потенциала и институт привлек финансирование, кажется, из Дании. Созданное, принадлежит им. Конечно, это новый препарат, должны быть проведены все клинические испытания, на рынке он появится через несколько лет, и только тогда мы сможем реально им пользоваться. Процесс регистрации длительный. Когда препарат будет одобрен, он появится в Латвии. Это история успеха, с которой наша экономика могла бы очень хорошо заработать, если лекарство было бы разработано за латвийские деньги и продан фармацевтической компании. Это могли бы быть миллионы. Если мы думаем о конкурентоспособности страны и экспортные возможности продукта, то, вероятно, нужен фонд или совет, который мог бы инвестировать в такие конкретные проекты. Конечно, часть из них не оправдались бы, но один из этих проектов оправдается, и в будущем мог бы приносить доход.

Вы в своей работе видите то, что нужно было бы разработать, улучшить?

На мой взгляд, нам необходимо оптимизировать систему, расставить приоритеты. В настоящее мы безрезультатно гоняем мяч туда-сюда.

Кто помогает вам вдохновляться, поддерживать жизнелюбие? Все таки регулярная работа с раковыми больными не самая радостная работа.

Ну да … Если необходимо много общаться с пациентами и их близкими, эмоционально и физически опусташаешься, бесспорно. Помогает музыка, странно, но именно классическая музыка, что в школьные годы казалось полностью нереальным. Эта музыка успокаивает и заряжает. Кроме того, картины, выставки, их же можно увидеть на конференциях, конгрессах. Я пользуюсь тем, что в конкретном городе можно увидеть. В Латвии удается делать это не так регулярно. В пределах возможностей, я стараюсь заниматься спортом. Летом – велосипед, плавание, зимой – лыжи. Собаку вывожу утром и вечером.

Какой самый большой вызов для вас в онкологии?

Конечно, для онкологии как таковой наибольшим вызовом является поиск лечения заболевания. Видя, насколько опухолевые клетки изменчивы, иногда возникают сомнения. Эти болезни в значительной степени будут решаться молекулярными биологами, химиками или совершенно другой отраслью, но не врачами.

Основная работа для меня это хирургия, и я все больше осознаю, что хирургия не будет той отраслью, которая будет решать эти вопросы. Я могу сделать успешную операцию, но глобально, в долгосрочной перспективе, результат будет давать кто-то другой.

Что для вас в вашей деятельностью является самым высоким вознаграждением?

Это пациенты. Когда через много лет кого-то встречаешь, не помнишь имени, но по лицу узнаешь своего пациента, видишь что он здоров, с ним все в порядке, многое сделал и достиг за это время. Удовлетворение – это пациенты, которые живут, здоровы и активны, и которые не поддались этому гибельному проклятию – раку – пережили его.

В практическом плане, также, необходимо проанализировать, почему делается так или иначе. В последние годы мы скрупулезно пытаемся перечислить то, что мы сделали, но мы еще не дошли до аудита, который мог бы показать внутренние ошибки, неточности, которые можно было бы устранить. Настоящая наука получается у нас с теоретиками, которые выражают свои идеи, и мы помогаем, соглашаемся. Сами имеют относительно большую практическую рабочую нагрузку и студенты, поэтому совершенно нереально разрабатывать собственную исследовательскую работу. Было бы прекрасно, если бы у нас как университетской больницы были бы собственные научные лаборатории, где мы сами могли бы разрабатывать темы. К сожалению, в нынешней онкологической ситуации, нам нужно искать партнеров извне, так как не в Латвийском Центре Онкологии, не под крылом Рижской Восточной клинической университетской больницы лаборатории нет. В Литовском национальном онкологическом институте в Вильнюсе, без операционных, лучевых аппаратов и отделений для пациентов, например, функционируют Лаборатория иммунологии, Лаборатория молекулярной биологии и генетики. У нас с представителями из института органического синтеза или Латвийского центра биомедицинских исследований и обучения получается встречаться и обговаривать вопросы пару раз в год. Если бы лаборатория была на месте, все идеи могли быть обсуждены немедленно.

Вижу, что у вас есть несколько именных карточек с конференций и конгрессов. Это также предоставляет возможность встречаться со специалистами из разных стран.

Обычно, происходит так, что ты приезжаешь на конференции и это окрыляет. Видишь возможности, направления, в которых можно было бы работать. Вернувшись в Латвию, столкнувшись с реальностью, что средств нет, финансирования, ведь как долго человек может работать на энтузиазме, очень быстро эти крылья ломаются. Да, знаешь и понимаешь направления, в которых нужно развиваться, но, к сожалению, реальные возможности этого не позволяют. Это также является причиной того, что некоторые из моих коллег, конечно, едут на работу в другие места, потому что там есть возможности.

У вас не было мыслей уехать?

Когда то были, но теперь точно нет. У русских есть хорошее высказывание: «Там, где родился, там и пригодился». Возможность улучшить что-то здесь вдохновляет намного больше, чем работать в другом месте в хорошо организованной среде и хорошо работать с материалом, поскольку это этнически чужая среда.

Populārākie raksti

звонить